Эпилог
Отношение к афинской демократии не было одинаковым на протяжении последующих исторических эпох, оно менялось. В средние века и в начале Нового времени демократические идеи вообще не были актуальны, не пришло еще время для их повторного восприятия — общество не созрело для этого. Характерно, что самый авторитетный политический трактат эпохи Возрождения, написанный Никколо Макиавелли, назывался «Государь». Уже из этого видно: власть воспринималась не иначе как воплощенной в персоне правителя, о суверенитете народа речи еще отнюдь не шло.
Положение начало меняться во второй половине XVIII в., когда как в Старом, так и в Новом Свете произошли буржуазно-демократические революции глобального значения. Однако интересно, что их творцы обращались в своей деятельности к модели не классических Афин, а Римской республики. У вождей Великой Французской революции на устах были имена Брута, Гракхов, Цицерона, а отнюдь не Перикла или Демосфена.
Тогда же «отцы-основатели» Соединенных Штатов Америки, одержав победу в войне за независимость от Англии — а она тоже, несомненно, имела революционный характер — и составляя конституцию, которая должна была лечь в основу устройства нового государства (кстати, по этой конституции американцы живут и ныне, внеся в нее за двести с лишним лет очень незначительное число поправок), точно так же ориентировались на римские образцы. Всем известно, что верхняя палата высшего законодательного органа США получила название Сенат — как в Древнем Риме.
В чем же дело? Почему афинским опытом пренебрегали, а римский брали за основу? И это при том, что в Риме, даже в лучшие
времена республиканского правления, никогда не было реальной, полномасштабной демократии, всегда решительно преобладали олигархические элементы.
Главная причина здесь в том, что афинское народовластие считали слишком крайним и радикальным, слишком подверженным тенденциям охлократии — «власти толпы» — и засилью демагогов. Ведь сведения о демократических Афинах и, главное, их оценки черпали в основном из античных философских трактатов. А философы, такие как Сократ, Платон и Аристотель, ни в коей мере не относились — и мы об этом уже знаем — к восторженным приверженцам демократии «афинской чеканки», напротив, жестко критиковали ее.
Но времена меняются... Ныне политические теоретики, пишущие о классических Афинах, конечно, уже не следуют слепо в своих суждениях за великими древнегреческими предшественниками. Восторжествовал принцип историзма. Хотя, очевидно, все-таки не вполне. Афинская демократия и по сей день зачастую служит мишенью для критики. Однако критика эта теперь идет с совсем иных позиций, можно сказать, с прямо противоположных. Многие ученые полагают, что Афины были не «слишком демократичными», как думали лет двести назад, а, наоборот, «недостаточно демократичными».
Так, отмечается — и во многом совершенно справедливо, — что афинская демократия, да и любая античная демократия, была, в сущности, демократией для меньшинства. Она распространялась далеко не на все население, живущее на территории государства. Напомним: в Афинах никаких политических прав не имели метэки. О рабах — и говорить нечего: они просто не воспринимались как личности. Женщины, хотя и считались гражданками, участия в управлении полисом тоже не принимали.
Фактически из жителей Аттики — а их количество в классическую эпоху составляло 250-350 тысяч человек (цифра колебалась в зависимости от разных факторов: военных потерь, эпидемий, экономического состояния и т. д.) — всей полнотой гражданских и политических прав пользовались лишь взрослые свободные мужчины, принадлежавшие к урожденным афинянам. Иными словами, те, кто входил в состав коллектива граждан, из кого комплектовалось народное собрание. А их было 35—45 тысяч, иными словами, не более одной восьмой населения. Бесспорно, это была демократия для меньшинства!
Однако повторим еще раз: во всем нужно следовать принципу историзма. Недопустимо подходить к античным политическим сис
темам с нашими современными мерками, предъявлять им завышенные требования, которым они соответствовать заведомо не могут. Можно сколько угодно упрекать афинян за то, что они не предоставили гражданских прав женщинам и рабам. Но иная ситуация в те времена была просто немыслимой! Ведь еще не прозвучала проповедь христианства, не раздались знаменитые слова апостола Павла (Послание к Галатам, 3. 28): «Нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского; ибо все вы одно во Христе Иисусе».
Собственно, потому и только потому, что две тысячи лет назад родилась христианская религия, ныне женщины в цивилизованных странах полностью равноправны с мужчинами. А в дохристианские времена даже мысль о таком равноправии никому и в голову бы не пришла. То же самое можно сказать и о рабах. Кстати, в США вплоть до середины XIX в., несмотря на вполне демократическую конституцию, сохранялось, как известно, плантационное рабство в южных штатах. И обращались хозяева с привезенными из Африки рабами куда более жестоко, чем афиняне — со своими. Попробовал бы кто-нибудь предложить плантатору дать рабам хоть какой-то минимум человеческих прав — тот в ответ только рассмеялся бы. Да и женщины в рамках американской демократии долгое время не были допущены к участию в выборах. Тем более несерьезно ждать чего-то большего от древних обществ.
А что касается метэков... В этом пункте упреки по адресу афинской демократии выглядят особенно лицемерными. В сущности, в любом современном государстве имеются свои метэки. Только называют их более презрительно — мигрантами. Это — люди, приехавшие из других стран. Естественно, на своем новом месте жительства они не располагают политическими правами. Скажем, выходец из Армении, Украины или Таджикистана, поселившийся в России, не сможет принимать участия ни в каких выборах и голосованиях. Более того, меры по отношению к ним постоянно ужесточаются. Пожалуй, в Афинах метэкам жилось лучше, свободнее. Во всяком случае, им не приходилось бояться, что их в любой момент остановит полицейский-скиф и подвергнет унизительной процедуре проверки документов (да и документов-то никаких не было).
Очень серьезным и отнюдь не голословным выглядит следующее обвинение, делаемое афинской демократии. Блеск и процветание классических Афин в «золотой век» Перикла во многом зиждились на беспощадной эксплуатации городов, входивших в Архэ. Ведь, напомним, демократия — весьма дорогая политическая система, и ее реальное осуществление в любую историческую эпоху доступно
далеко не всякому государству, а только богатому. Афиняне смогли воплотить в жизнь основные принципы демократического устройства не в последнюю очередь потому, что форос, ежегодно присылаемый союзными полисами, представлял собой неиссякаемый источник доходов. Эти доходы можно было направлять и на оплату работы должностных лиц, и на возведение монументальных зданий, и на иные порождаемые народовластием расходы.
И опять же — все сказанное, конечно, верно. Это мы отмечали и раньше, не жалея красок при описании приниженного положения афинских союзников. Но слишком строго судить афинян за их «империализм» — значит, применять двойные стандарты, как говориться, видеть соринку в чужом глазу, не замечая бревна в собственном.
И поныне сильнейшие демократические государства во внутренних делах, для собственных граждан, руководствуясь принципами свободы и равенства, на внешнеполитической арене движимы совсем иными мотивами. Для них точно так же характерны империалистические тенденции, борьба за зоны своего влияния и интересов, а в конечном счете — за достижение гегемонии, причем теперь уже не в бассейне Эгейского моря, а во всем мире. Ни для кого не секрет, что определенными кругами провозглашен курс на построение «однополярного» миропорядка16.
Перед нами — реальность, с которой ничего не поделаешь. Во все времена любое нормальное государство стремится не только к тому, чтобы быть демократическим, но и к тому, чтобы быть сильным и уважаемым. Это естественно. Почему же античные Афины должны были вести себя иначе?
Конечно, средства, которыми достигается влияние на окружающий мир, далеко не всегда достойны одобрения. Цинизм? Бесспорно. Но политика — вообще циничная, грязная вещь; ее не делают в белых перчатках.
Мы ни в коей мере не хотим идеализировать афинскую демократию. Ей был присущ ряд органических, неискоренимых пороков и недостатков. Она отнюдь не являлась идеальным государственным устройством — а такое устройство вообще возможно только в утопиях.
Подчеркнем еще раз: не следует слишком строго судить древних греков за то, что они не могли предотвратить появление этих негативных черт. Ведь демократическое устройство полисов Эллады,
прежде всего классических Афин, было первым в человеческой истории образцом подобной политической системы. Пробы и ошибки в самом начале пути были неизбежны. И не порицать нужно афинян, а учиться на этих их ошибках.
Так, говоря о внешней политике, следует помнить: афинский опыт показал, что чрезмерно грубое, неприкрытое навязывание своих интересов и своих ценностей другим государствам — а именно этим грешили Перикл и его сограждане в период расцвета Архэ — чревато крахом всей системы, ее развалом от первого же серьезного толчка, как и произошло во время Пелопоннесской войны. И не спасли никакие красивые лозунги свободы и равенства. Об этом не помешало бы задуматься кое-кому за океаном, тем, кто претендует на роль «всеобщих благодетелей» и хочет насильно осчастливить народы.
Нельзя, конечно, сказать, что ошибки прошлого никогда и ничему не учат. Современные демократические государства многое учли, от многих недостатков избавились. Так, в целом не привилась в нынешнем мире столь характерная для античности идея прямой демократии, «демократии непрофессионалов». В наши дни, как правило, пользуются механизмами демократии представительной.
Впрочем, и здесь не обойтись без существенных оговорок. В сфере правосудия все большее распространение получают суды присяжных. А ведь они целиком и полностью основаны на том, что приговоры обвиняемым должны выносить не специалисты-юристы, а обычные граждане, и руководствоваться при этом не столько буквой закона, сколько своей гражданской совестью. Суд присяжных — и нам это уже прекрасно известно — ведет происхождение именно из древнегреческой демократии. Его первый хорошо освещенный в источниках пример — афинская гелиея.
С другой стороны, не будем умалчивать и о том, что, избавившись от одних недостатков, современные демократические государства приобрели новые. В некоторых отношениях античная демократия, как представляется, имеет даже преимущество перед нынешней.
Так, в классических Афинах власть широких масс граждан, власть народа (не будем забывать, что от этого словосочетания произошел и сам термин «демократия») была несравненно более полной и реальной, нежели в любом демократическом государстве наших дней. Возьмем ли мы Россию или США, Францию или Германию, — повсюду, если называть вещи своими именами, народу позволяется напрямую выражать свое мнение лишь достаточно редко — на выборах, референдумах. При этом к практике референдумов прибегают
все реже и реже, и не исключено, что со временем ее просто ликвидируют. А выборы практически никогда и нигде не обходятся без подтасовок и фальсификаций. Согласно известному афоризму, «не важно, как проголосуют, а важно, как посчитают». И введение, казалось бы, таких прогрессивных электронных систем подсчета на деле лишь способствует искажениям: компьютером даже легче манипулировать, чем живыми людьми. Да и вскрыть потом эти манипуляции значительно сложнее. Компьютер не привлечешь к суду ни в качестве обвиняемого, ни в качестве свидетеля.
В промежутках же между выборами, то есть почти всегда, реальная власть находится в руках политических элит, а они — мы уже имели случай говорить об этом — стремятся к увековечению своего положения («железный закон олигархии»!). Кроме того, в современных демократиях явно наличествуют некоторые «вождистские» элементы. Власть «первого лица» государства (это либо президент, либо — в парламентских республиках — премьер-министр, канцлер), как правило, весьма велика. Ничего этого не было в античных Афинах.
Если бы — представим себе невозможное — удалось воскресить древнего грека, скажем, Аристотеля, предоставить ему возможность познакомиться с существующими ныне демократическими устройствами и попросить дать их оценку, что бы он сказал? Нет сомнений, что грек вообще не признал бы ни одно из современных государств демократией. Какая же это демократия, если народ почти никогда не влияет на принятие принципиальных решений? Это самая обычная олигархия, сказал бы грек, да еще и с примесью тирании.
В условиях прямой демократии античности подавляющее большинство граждан постоянно, регулярно, а не от случая к случаю участвовало в управлении государством. Политическая элита, конечно, имелась в демократическом полисе. Но эта элита действовала не путем каких-то закулисных манипуляций, как это столь часто бывает в наши дни, когда видимость волеизъявления народа сплошь и рядом оказывается лишь ширмой для решений, принятых на ином, «незримом» уровне, а только посредством существующих конституционных механизмов.
Отсюда, кстати, то колоссальное значение, которое придавалось в общественной жизни афинского полиса ораторскому искусству, тот высочайший взлет, который оно пережило в классическую эпоху. Одним из важнейших талантов, требовавшихся от политического деятеля, было красноречие, умение убедить укомплектованные демосом государственные органы. Даже и в наших современных пред
ставлениях оратор — одна из ключевых фигур, с которыми ассоциируется образ античных Афин.
В современных демократиях ораторское искусство если и существует, то в роли не очень-то уже и нужного рудимента. Это относится даже к той области, где оно наиболее ярко может проявиться, — к парламентским дебатам. Сколько бы ни блистал перлами красноречия парламентарий с трибуны, — подавляющее большинство его коллег проголосует не по убеждению, а по директиве, данной им руководством их партий и фракций. Соответственно парламент и действительно в известной степени превращается в «говорильню» (таково прямое значение этого слова), а решения фактически принимаются заранее, в ходе кулуарного торга.
В классических Афинах подобная ситуация была заведомо невозможной. Высокое значение ораторского искусства и вообще власть устного слова были связаны с тем, что в условиях прямой полисной демократии оратор действительно мог убедить свою аудиторию в необходимости того или иного действия. Все это способствовало реальному, а не фиктивному демократизму политической системы. Принятие решений было не монополизировано «группами влияния», не предрешено заранее.
К тому же в отличие от современных условий масса граждан, голосующих в народном собрании, не была скована никакой партийной дисциплиной. Существовавшие политические группировки имели небольшие размеры и включали в себя только политиков-профессионалов, членов элиты. А демос голосовал так, как считал нужным. Это тоже препятствовало предварительным закулисным сговорам.
Не то чтобы их совсем не было. Случалось, тайно договаривались по тому или иному поводу и Перикл с Кимоном, и Алкивиад с Никием... Но такие случаи были очень редкими, можно сказать, исключениями. И вот почему. Заключая политическую сделку, договариваясь о солидарном голосовании «за» или «против» какого-нибудь законопроекта, все равно нельзя было гарантировать, что этот проект будет принят. Как повлиять на то, чтобы экклесия сделала требуемый выбор? Ведь политики-то в ней заведомо в меньшинстве!
По большей части народное собрание принимало решение спонтанно, без какой-либо достигнутой заранее договоренности. Временами, особенно в эпохи внутренних и внешних кризисов, это приводило и к негативным эксцессам. Памятна ситуация 428 г. до н. э., когда после подавления восстания в Митилене афинская экклесия на одном своем заседании постановила учинить жесто
чайшую расправу над жителями этого лесбосского города, а на другом, буквально на следующий же день, отменила это постановление.
Иными словами, трудно объективно оценить, какой способ принятия решений лучше: в ходе ли предварительного кулуарного торга или непосредственно в ходе дискуссии и голосования. Но, во всяком случае, никто не будет спорить с тем, что второй способ демократичнее.
Классической афинской демократией очень трудно было манипулировать в чьих-либо личных или групповых интересах. Не то чтобы совсем нельзя: политической системы, абсолютно не подверженной манипуляциям, наверное, никогда не было, нет и не будет. Но афинский полис страдал от этого зла несравненно меньше, чем любое современное демократическое государство.
И наконец напомним то, о чем мимоходом уже упомянули, рассказывая о «Перикловом веке»: в классических Афинах принцип свободы неразрывно соединялся с принципом ответственности. Чрезвычайно разработанной была система отчетности должностных лиц перед демосом. Политик не только не получал никакой «неприкосновенности», позволяющей ему заниматься различными темными делишками, — напротив, он попадал под еще более пристальный надзор общественного мнения и в случае нарушения существующих законов или норм подвергался особенно суровому наказанию. У кого много власти, с того больше и спросится. Влияешь на судьбы государства — держи ответ за свои действия. Здесь нам тоже есть чему поучиться у древних афинян.
Здесь, на последних страницах книги, нам неоднократно приходится возвращаться к тому, о чем уже упоминалось в той или иной связи выше, по ходу изложения. Развивать эти тезисы, рассматривать их, так сказать, под новым углом зрения. Это необходимо, чтобы лучше понять феномен афинской демократии, составить о ней максимально целостное представление.
Поговорим поподробнее вот о каком отличии демократических государств античности от современных. Та демократия, которая распространена в наши дни, является демократией либеральной. Это означает, что она ставит во главу угла свободы, желания и интересы
отдельной личности. Государство для человека, а не человек для государства — таков ее принцип. Очень большое место занимает категория прав человека.
Отнюдь не так было в древнегреческих полисах, в том числе в Афинах, где о «правах человека» и слышать не слышали. И даже не столько потому, что не существовало понятия об абстрактном «человеке»: были граждане, метэки и рабы, мужчины и женщины, и объем прав у этих групп населения ни в коей мере не совпадал.
Но важнее другое. Античная демократия являлась не либеральной, а коллективистской. Иными словами, она в первую очередь принимала во внимание интересы целого — всего государства, коллектива граждан. А отдельные лица всегда должны были быть готовы на жертвы во имя этих общих интересов.
Древнегреческая демократия была полисной, возникла, сформировалась и расцвела в условиях полиса. И этим многое, если не все, сказано. Полисный тип государственности подразумевал сплоченность граждан, их солидарность друг с другом. Философ Аристотель не случайно называл человека «общественным животным».
Это — осознанная позиция, выработанная на протяжении длительного исторического развития. Иначе как сообща иначе, как делая все возможное для блага своей общины, просто нельзя было существовать в пестром эллинском мире, раздробленном на десятки и сотни маленьких государств, в мире, где ближайшие соседи зачастую были злейшими врагами. «Расслабиться» и начать думать только о себе было, в сущности, невозможно.
Проиллюстрируем это на предельно простом примере. Начинается война, и члены гражданского коллектива должны, вооружившись, встать в ряды полисного ополчения. Уклониться, в принципе, было не так уж и сложно. Никаких военкоматов, естественно, не существовало, и если кто-нибудь совсем не хотел служить, он мог, скажем, уйти из города в сельскую местность, на свой участок — вряд ли кто-нибудь стал бы его там специально разыскивать. Мог сказаться больным. Мог, наконец, сесть в гавани на корабль и отбыть на время в какое-нибудь нейтральное государство.
Однако не уклонялся почти никто. Во всяком случае, в период расцвета полисного строя. Граждане рассуждали примерно так: «Допустим, я не пойду на войну. По моему примеру не пойдет сосед, и сосед соседа, и третий, и четвертый, и пятый... Наша армия окажется слишком малочисленной и слабой. Мы потерпим поражение, и противник овладеет нашим полисом. Какова будет моя судьба, даже если не убьют (а мы знаем, что порой победившая сторона попросту
расправлялась со всем мужским населением проигравшей)? В лучшем случае — окажусь изгоем, лицом без гражданства, обреченным на скитания по Элладе и повсюду лишенным прав. В худшем случае — буду продан в рабство. Так уж лучше не отсиживаться, выжидая, чем кончится дело, а внести свою лепту в дело государства: рискнуть жизнью и попытаться в битве вместе с согражданами отстоять нашу независимость».
Все понимали, что участь человека напрямую зависит от участи его полиса. Будет хорошо полису — будет хорошо и его гражданам. И наоборот. Каждый гражданин пользуется всеми благами свободы лишь постольку, поскольку его полис свободен. Это создавало совершенно особый морально-психологический дух. Когда в 480 г. до н. э. Ксеркс с колоссальным войском шел походом на Элладу, персидских солдат приходилось гнать в бой бичами. А греки шли сражаться с энтузиазмом, воодушевлением — и разгромили полчища с востока!
Полисный коллективизм проявлялся буквально в любой сфере функционирования афинской демократии. Собственно, сама политика понималась иначе, чем в наши дни. Современная политическая жизнь основана на балансе противоборствующих сил и интересов, а в классической Греции ее целью было формирование единой, целостной воли к действию. Для нас политическая борьба, противостояние партий и группировок — нормальное, естественное состояние. А в греческих полисах такая борьба (стасис) всегда признавалась чем-то опасным, угрожающим стабильности государства, да и самому его существованию. Стремились не к компромиссу, а к единству. Оптимальной считалась такая ситуация, когда все граждане согласны между собою, когда возражающих и сомневающихся нет или почти нет.
До нас дошло некоторое количество древнегреческих надписей, в которых принятие государственным органом того или иного решения оглашается с указанием результатов голосования. При их чтении выявляется очень интересное обстоятельство. Цифры чаще всего имеют вот какой вид: «В голосовании приняло участие 1342 человека. Проголосовавших “за”: 1326. Проголосовавших “против”: 16» (надпись из города Колофон). Или: «В голосовании приняло участие 248 человек. Проголосовавших “за”: 248. Проголосовавших “против”: нет» (надпись с острова Кос).
Легко заметить, что общее число участвовавших в голосовании и число отдавших свои голоса за принимаемое решение совпадает — полностью или почти полностью. Процент проголосовавших
«против» либо ничтожно мал, либо вообще равен нулю. Такого единодушия, выражающего общую волю, всегда старались добиться.
А тем немногим, кто шел против общей воли, кто имел свое особое мнение, приходилось примириться с поражением. Античная демократия, в отличие от современных, ни в малейшей мере не учитывала мнения меньшинства, и механизмов такого учета не существовало. Считалось, что большинство всегда право, именно потому, что оно — большинство. Принятое им решение было окончательным.
Можно ли сказать, что античная демократия являлась тоталитарной, подавляющей личность, что она была такой политической системой, при которой всецело торжествовало понятие «мы» и совсем не оставалось места для «я»? Как ни парадоксально, ответ на этот вопрос будет и «да» и «нет», но ни тот ни другой не отразит вполне всю сложность рассматриваемого здесь феномена.
Тоталитаризм, как его определяют словари, — это «одна из форм авторитарных государств, характеризующаяся полным (тотальным) контролем государства над всей жизнью общества»17. Сам этот термин происходит от латинского слова totalitas — «целостность», и вплоть до относительно недавнего времени, до 1930-х годов, он не носил ярко выраженной негативной окраски. Многие политические теоретики даже считали желательным тоталитаризм, строй, при котором общее решительно преобладает над частным, государство — над человеком.
Затем, однако, эта идея оказалась полностью скомпрометирована реальными тоталитарными режимами, сформировавшимися в ряде стран Европы. Среди них — фашизм в Германии и Италии, советский строй в его худшие времена. Террор и репрессии, казни и концлагеря сопутствовали таким режимам. Понятно, что теперь уже никому не придет в голову восхвалять тоталитаризм. Но античные государства еще не имели подобного опыта. Платон, составляя проект тоталитарного государства, никак не мог предвидеть, что когда-то в будущем появятся Гитлер и Муссолини, Ленин и Мао...
В том, что древнегреческий полис как таковой нес в себе некоторые элементы или ростки тоталитаризма, сомневаться не приходится. Где-то эти ростки расцвели пышным цветом: тут сразу вспоминается Спарта. Где-то они не получили такого большого развития. Но от них не были вполне свободны даже демократические полисы.
Тоталитарными элементами, о которых идет речь, были коллективизм, уже упоминавшийся выше, и тесно связанная с этим коллективизмом абсолютная власть государства над своими гражданами. «Властям покорствуй —хочешь иль не хочешь», — писал еще Солон (фр. 27 Diehl). Государство не было ограничено никакими рамками; не было такого приказа, который оно не могло бы отдать, и этот приказ все должны были выполнять. Государство воплощало ту самую общую волю, которая считалась законом. Скажем, в Афинах, как мы уже знаем, силу закона немедленно получало любое постановление экклесии. А закон, конечно, должны выполнять все, в том числе и те, кто за него не голосовал.
Однако, если и говорить об античном полисном тоталитаризме, следует помнить, что этот тоталитаризм был совсем не таким, как современный, ближе знакомый нам. Во-первых, государство не было оторвано от общества, не представляло собой какую-то отдельную структуру, «механизм подавления». Государство, в сущности, совпадало с обществом. Вспомним: бюрократии не существовало, народоправство было прямым, органы власти, в первую очередь народное собрание, воплощали собой гражданский коллектив, армия являлась ополчением тех же граждан. Если это и тоталитаризм, то какой-то особый: государственные структуры не контролируют структуры общественные, не нависают над ними грозной, подавляющей силой, а сливаются с ними.
Во-вторых, коллективизм в полисных условиях был отнюдь не всевластным; бок о бок с ним существовал индивидуализм, высокая ценность личности. Меньше всего следует считать Древнюю Грецию архаической и классической эпох таким обществом, в котором граждане представляют собой некую серую массу, слепо подчиняющуюся коллективистским установкам, в котором все, так сказать, «ходят строем». Если бы это было так, греческая цивилизация, конечно, не породила бы такого ни с чем не сравнимого количества шедевров в культурной сфере, где особое значение имеет именно индивидуальное, личностное творчество.
Одновременно с коллективистскими тенденциями в той же мере возрастали и тенденции индивидуалистические. На одно и то же время пришлись в Элладе два процесса — «рождение полиса» и «рождение личности». Первый процесс проявлялся в записи сводов законов, которые должны были отразить и освятить единые для всей общины нормы, в появлении гоплитской фаланги — такого типа военной организации, в котором максимальное значение имеют единство и сплоченность. Выражением второго процесса стал «агональ
ный дух», о котором раньше нам уже приходилось упоминать по различным поводам, состязательность в любой сфере человеческой деятельности. Классическая афинская демократия стала плодом взаимодействия этих двух противоположных импульсов.
Индивидуализм — это хорошо или плохо? Прежде всего, на наш взгляд, следует различать две вещи — индивидуализм и индивидуальность. Само по себе возрастание значения личности было, безусловно, позитивным фактором развития цивилизации. С этим никто не будет спорить, это справедливо для любой эпохи: общество, в котором личностный фактор подавлен, никогда не станет полноценным и гармоничным.
Однако вряд ли заслуживает похвалы и другая крайность. Когда индивидуальность перерастает в индивидуализм, когда этот последний превращается в самоцель и выходит за определенные рамки, не оставляя места для общих ценностей и интересов, — это способно подорвать целостность и стабильность государства. Особенно ярко это видно на примере политической борьбы в античной Элладе. Именно из-за того, что каждый полис был полон яркими личностями, каждая из которых стремилась ни в чем не уступить остальным, превзойти их, конфликты внутри полисов были, как правило, весьма острыми, приводили порой к многолетним периодам гражданской смуты.
Нередко борьба заканчивалась приходом к власти «сверхличности» — тирана. Таким образом, тирания оказывалась характерным проявлением индивидуалистической тенденции в общественной жизни. При тиране индивидуализм торжествовал — однако торжествовал лишь в лице самого тирана, ну, может быть, еще узкого круга его родственников и ближайших друзей. А права всех прочих граждан, напротив, были демонстративно урезаны. Не случайно полис, опасаясь единовластия, стремился наложить определенные ограничения на те действия аристократических личностей, которые слишком уж противопоставляли их коллективу.
Как видим, коллективизм и индивидуализм нельзя назвать мирно сосуществовавшими тенденциями: они находились в постоянном противоборстве. Именно в этом противоборстве складывалась и афинская демократия, и в целом древнегреческая цивилизация, постепенно обретая свои характерные черты.
В частности, в борьбе индивидуализма и коллективизма греки выработали столь типичный для них принцип меры, «золотой середины». Именно чувством меры, по сформировавшимся в полисном мире понятиям, должно руководствоваться поведение гармонически
развитой личности. Эта личность обладает огромными духовными и физическими силами, совершенствует их, свободно распоряжается ими, — но не должна ими злоупотреблять в ущерб коллективу! «Лучшее — мера», «Ничего слишком» (Диоген Лаэртский, I. 93; I. 63) — эти афоризмы древнегреческих мудрецов, призывавшие к умеренности во всем, служили укреплению в мировоззрении полисных ценностей.
Изучая человеческую историю, какую бы цивилизацию, эпоху, страну мы ни взяли, всюду мы встретим что-нибудь одно из двух: или коллектив преобладает над личностью, или личность — над коллективом. Первый случай — подавляющее большинство обществ Древнего (да и не только Древнего) Востока, Спарта, средневековый европейский мир, тоталитарные режимы XX века. Второй случай — современные либерально-демократические государства.
Что лучше? В обоих случаях перед нами — развитие одностороннее, а значит, не идеальное. Никто не будет спорить с тем, что подавление личности — это плохо, очень плохо. Но ведь и противоположная ситуация, когда личность — все, а коллектив, общество — ничто, не может вызвать безоговорочного одобрения. Обе стороны социального бытия важны, и обе должны занимать достойное, подобающее им место.
И только, пожалуй, один-единственный раз за долгие века и тысячелетия удалось найти баланс, равновесие между общим и частным, между единством общественного целого и свободным многообразием индивидов с их интересами, между традицией и новизной, когда эти два противолежащих начала не исключали друг друга, а сочетались в творческом синтезе. Это было сделано в рамках греческой полисной цивилизации, в период ее расцвета. Личность проявляла себя в нерасторжимой связи с коллективом и, еще не противопоставляя себя ему, пользовалась своей свободой и самостоятельностью на благо этого же коллектива.
Равновесие, подчеркнем, было динамичным, подвижным, а главное, очень неустойчивым. И потому недолговечным. Греция смогла удержаться на достигнутой ею вершине очень недолго, по сути дела, на протяжении V века до н. э. Уже в следующем столетии баланс был нарушен, и впоследствии никогда уже не восстановлен.
Но именно этот краткий период — уникальный период — создал то, что принято называть «греческим чудом». Именно он породил неповторимую, невыразимую никакими словами культуру античной Эллады, культуру, которой не было, нет и, видимо, уже не будет равных. И этот же период стал временем высшего расцвета класси
ческой афинской демократии. Больше никогда история не видела подобного равновесия, подобного синтеза, плодами которого стали «Периклов век», Парфенон, театр Эсхила и Софокла, философские прозрения Сократа...
Не исключаем, только что написанные слова звучат пессимистической ноткой. И все-таки в них есть истина, а истина не всегда лицеприятна, нередко она бывает и горькой.
Почему никому, никогда и нигде не удавалось создать идеальное государственное устройство? Почему оно могло существовать только на страницах красивых утопий Платона, Томаса Мора, Фурье, Маркса, а любая попытка воплотить его в жизнь приводила, как правило, только к большой крови и уж, во всяком случае, не достигала никакого успеха? Ответ, если вдуматься, не так уж и сложен. Есть такая вещь, как сопротивление человеческого материала. Люди не хотят быть осчастливленными против своей воли.
Почему говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад? Или, как не столь давно выразился один политический деятель, выражая ту же мысль на доступном ему уровне, «хотели как лучше, а получилось как всегда». Почему реформы, направленные на улучшение существующего порядка вещей, чаще всего приводят, наоборот, к его ухудшению? Потому что реформы редко когда бывают популярны в народе. От них не ждут ничего хорошего. А каковы ожидания, таков обычно бывает и результат.
Для того, чтобы построить государство и общество пусть не идеальное, но хотя бы в самом первом приближении напоминающее идеальное, необходимо очень важное условие: сознательность населения, его готовность участвовать в реализуемом грандиозном проекте и, если потребуется, поступаться для этого какими-то личными интересами. Такого сознательного народа в действительной жизни не бывает.
И опять же история знает одно исключение. Исключение это то же самое, о котором мы говорим на протяжении всей этой книги: античная Греция. Граждане эллинских полисов отличались какой-то просто фантастической, если сравнить с нашими современными условиями, политической сознательностью, умением увидеть общую цель и подчинить ей все частные.
Во многом именно поэтому на греческой почве удавались самые, казалось бы, немыслимые политические эксперименты, впервые создавались такие государственные устройства, каких ранее просто не было. И не просто создавались, а успешно функционировали. Так, в классических Афинах возникла если не идеальная, то, по крайней мере, образцовая демократия, самая полная и реальная, наиболее эффективно работавшая из всех возможных демократий. В то же самое время в Спарте сформировался «образцовый» тоталитаризм, всецело, практически без остатка подчинивший личность коллективу. И, что самое главное, в обоих случаях система была не навязана насильственно гражданам «сверху», а добровольно принята ими и поддерживалась, пока были силы.
Граждане греческих полисов были развитыми, мыслящими людьми. К демократическим Афинам это относится в особенной степени. Там царила поголовная грамотность среди гражданского населения. Без этого было бы немыслимо активное участие в общественной жизни. Существовали ведь такие процедуры, как, например, остракизм, когда каждый афинянин должен был написать на черепке имя кандидата на изгнание. А на Агоре и в других местах стояли высеченные на мраморных плитах декреты народного собрания, вывешивались важные объявления, — значит, все их читали.
При этом афиняне не просто владели искусством грамотности, но и полноценно им пользовались. В городе существовали книжные лавки, и продавались в них, будучи предметом большого спроса, отнюдь не любовные романы, как в нынешние дни18, а вещи очень серьезные, — например трактаты философов. Многие ли из наших современников готовы читать философские произведения, да еще и находить в этом удовольствие? Ответ, думается, ясен, и ответ этот — отнюдь не в нашу пользу.
Не так-то и далеко ушли мы от греков (и еще неизвестно, в лучшую ли сторону), чтобы позволить себе смотреть на них свысока. В демократическом полисе, каким были Афины, интеллектуальная жизнь буквально бурлила (а иначе и быть не могло), захватывая не только элиту, но и широкие слои гражданства.
Очень ярко демонстрирует сказанное аттическая трагедия в лице ее крупнейших представителей — Эсхила, Софокла, Еврипида. Она ставила глубочайшие этические, религиозные, философские пробле
мы, заставляла зрителей мыслить — и при этом она была в полном смысле слова массовым, всенародным жанром. А в наши дни, как известно, театр посещают в основном избранные, утонченные натуры, а большинство довольствуется более незамысловатыми развлечениями.
Обратим внимание хотя бы вот на какой факт. Авторы трагедий не придумывали их сюжеты, а художественно обрабатывали старинные мифы. Конечно, не потому, что у драматургов не хватало фантазии: просто таков был устоявшийся обычай, которому продолжали следовать. Но дело в другом. Получается, что ход событий в пьесе был заранее предрешен. Если, скажем, в мифе Эдип по неведению убивает своего отца и женится на своей матери, то здесь ни один поэт не в силах ничего изменить. Ведь к мифам относились в высшей степени серьезно, видели в них не сказки и побасенки, а правдивое изложение действительно происшедших в глубокой древности событий.
Менять можно было разве что какие-то непринципиальные детали. И, безусловно, авторы имели определенную свободу в интерпретации психологической мотивировки тех или иных поступков героев. И Эсхил, и Софокл, и Еврипид написали трагедии на один и тот же сюжет: микенский царевич Орест убивает свою мать, мстя ей за отца, который был умерщвлен по ее приказу. Все три драмы дошли до нашего времени, и их можно сравнивать. Те чувства, которыми руководствуется Орест, то душевное состояние, которое порождает в нем необходимость этого акта, — все это трактуется драматургами отнюдь не одинаковым образом. Но сама фабула должна быть сохранена. Невозможно представить себе классическую трагедию, в которой Орест сжалился бы над матерью и сохранил бы ей жизнь.
Из сказанного вытекает, что афинским зрителям были заранее известны сюжеты пьес — даже совсем новых, только что написанных и впервые поставленных. Афинянину достаточно было знать название трагедии, на которую он идет, — и он мог достаточно подробно рассказать, как там будут развиваться события и чем дело кончится.
Иными словами, театр посещали не для того, чтобы следить за перипетиями сюжета, а с целями более высокими и утонченными: чтобы оценить, каково качество драмы, насколько хорошо автору и режиссеру (чаще всего это был один и тот же человек) удалось воплотить в жизнь свой замысел. В этих делах жители демократических Афин были настоящими знатоками, можно сказать, экспертами.
Приведем один пример. В 405 г. до н. э. Аристофан написал и поставил комедию «Лягушки», целиком посвященную сравнительному разбору достоинств и недостатков произведений Эсхила и Еврипида. По сути дела, это была театральная критика — жанр, который, если подходить к нему с нашими современными мерками, казалось бы, заведомо не может быть популярен в массах и является уделом узкого круга специалистов. Тем более неуместным он представляется в комедии, которая самой своей природой предназначена быть легким зрелищем.
Так что же, «Лягушки» провалились, не вызвали интереса у зрителей? Как раз наоборот. Афиняне смотрели комедию с неослабевающим вниманием, присудили Аристофану первый приз в состязаниях комедиографов и, более того, удостоили его уникальной почести: вынесли решение повторить постановку пьесы, чего вообще-то никогда не делалось. И это несмотря на то, что историческая обстановка отнюдь не располагала к подобному «эстетству»: шли последние годы Пелопоннесской войны.
А в другой своей комедии, под названием «Облака», тот же Аристофан разбирает философские учения Сократа и софистов. Конечно, он представляет эти учения в гротескном, карикатурном виде — но на то и служил комический жанр. А между прочим, чтобы в полной мере оценить карикатуру, нужно хорошо знать оригинал.
В эпоху расцвета классической демократии афинские граждане были вполне готовы к осмысленному, ответственному разговору на любую, самую серьезную и сложную тему. С ними можно было, не упрощая, не «разжевывая» элементарных вещей, вступить в диалог и о литературе, и о философии, и, конечно же, в первую очередь о политике — а уж в ней-то они разбирались лучше всего.
Политика, в сущности, была стержнем, основой всего мировоззрения в греческой полисной цивилизации. Кстати, не забудем о том, что само слово «политика» — древнегреческого происхождения и производно именно от термина «полис». Изначально оно означало просто «городские дела». Война и мир, заключение договоров и союзов с соседями, принятие законов и их применение, управление государственными финансами — все это считалось именно «городскими делами», отнюдь не чуждыми, а, напротив, близкими и понятными для каждого гражданина.
Как раз то обстоятельство, что политика воспринималась не абстрактно, а конкретно, что она была для всех своим делом, и способствовало огромной гражданской сознательности афинян периода демократии. Очень важным предметом политической мысли являл
ся, в частности, вопрос о соотношении управляющих и управляемых, тех, кто держит в своих руках власть, и тех, кто им подчиняется.
В олигархических полисах этот вопрос решался проще: управляет некая ограниченная группа лиц, она несет ответственность за государство, представляет и воплощает его, а остальные граждане выполняют распоряжения этой группы. Демократия, естественно, предполагала иной, и более сложный, подход. Управлять должны все. Но, разумеется, все не могут это делать постоянно и одновременно. Если в полисе будут одни только правители, то кому же они будут отдавать приказы?
Выход из ситуации находили в принципе ротации. Непосредственные носители власти должны сменяться, причем чем чаще, тем лучше. Поруководил —дай поруководить другому: он ничем не хуже. Воспитывай в себе оба умения: умение властвовать и умение следовать воле властей. Сочетание этих двух умений считалось лучшим признаком образцового гражданина. В своей совокупности они порождали ответственность за судьбу государства, ответственность не формальную, а реальную. Это было настоящее, полноценное гражданское общество, живущее сложной, напряженной жизнью.
Времена меняются... Как писал выдающийся немецкий социолог Макс Вебер, на смену «политическому человеку», характерному для той же античности, пришел «человек экономический». А этот последний не желает принимать на себя ответственность за общее дело: «своя рубашка ближе к телу». Если личность такого типа и стремится к власти, то власть нужна ей не как самоцель, а как средство для обогащения.
Либеральные демократии, как они работают ныне в странах Запада, рассчитаны именно на «экономического человека». Создается впечатление даже некоторого исторического тупика, когда восторжествует всеобщее мещанство и не останется места для великих проектов. Впрочем, может быть, это и не так. Уже начали кое-где высказываться мнения, что данный тип демократии — не единственно возможный. Не только на словах, но и на деле стали реализовываться иные варианты. Скажем, демократия, складывающаяся в ряде стран Азии, во многом отличается от западной — отличается именно тем, что в ней преобладают скорее не либеральные, а коллективистские черты. И это очень хорошо: пусть будет максимальное разнообразие форм социально-политического устройства, «цветущая сложность»19, свидетельствующая о культурном богатстве и силе
цивилизации. Нет ничего хуже, чем торжество одних и тех же стереотипов во всем мире: это обедняет жизнь, делает ее серой.
Как там сложится в грядущем — не нам судить. Но уже то, что разговор об афинской демократии невольно вывел нас на животрепещущие проблемы современности, показывает: опыт этой демократии по-прежнему актуален, рано списывать его на «склад забытых вещей». Тот грандиозный эксперимент, который был две с половиной тысячи лет назад поставлен в «городе Паллады», который привел к поразительным успехам, но, конечно, породил и немало трагических страниц, вошел драгоценным достоянием в сокровищницу человеческой истории. Чем чаще мы о нем будем вспоминать, тем с большей пользой. «История —учительница жизни», как совершенно справедливо писал великий Цицерон (Об ораторе, II. 9. 36).